Стыд редко бывает только про то, что я сделал. Гораздо чаще он про меня самого, какой я, как я выгляжу в глазах других, что со мной не так. Поэтому особенно тяжёлым бывает стыд за семью, ведь от собственной семьи невозможно просто отстраниться и сказать: "Это не я".
Ребёнок ещё не очень отделяет себя от тех, с кем живёт. Если дома пьянство, постоянные ссоры, бедность, холодность или какая-то другая "неправильность", он может переживать это не только как то, что происходит вокруг него, но и как что-то, что говорит о нём самом. Особенно если в детстве пришлось брать на себя то, за что ребёнок вообще не может отвечать (за мамины слёзы, за папино пьянство, за постоянные конфликты, за то, что у семьи нет денег, за то, что взрослым плохо). Ребёнок может вырасти с ощущением стыда за всё это, хотя ничего из этого не создавал и не мог изменить. И это совсем другой масштаб. Здесь под вопросом оказывается что-то гораздо более фундаментальное: семья как место, из которого ты вышел, и вместе с ней собственное ощущение себя.
И тогда часто возникает некая двойственность. Признать, что с семьёй что-то не так, похоже на предательство. А продолжать защищать её, значит и дальше носить её особенности как часть собственной идентичности.
Принято думать, что за этим стыдом стоит горе. И часто так и есть, горе по детству, которого не было, по родителям, которые не смогли стать опорой, по тому, что пришлось слишком рано стать взрослым.
Но иногда за семейным стыдом есть ещё кое-что, о чём говорить труднее. Не только боль, ещё и удовольствие. От того, что ты был особенным ребёнком в особенной, нестандартной семье. От того, что мама выбирала тебя в поверенные и могла плакать у тебя на кухне в два часа ночи. От ощущения, что без тебя всё развалится, от собственной незаменимости. Иногда даже от хаоса, который был по крайней мере не скучным. И от тайного чувства, что я справился с тем, с чем, возможно, не справился бы никто другой.
И вот это признать сложно, потому что тогда история перестаёт быть простой. Я не только тот, с кем это случилось, я ещё и тот, кто каким-то образом приспособился, что-то получил, чему-то научился, занял в происходящем свою роль и даже мог получать от неё удовольствие.
Тут легко перепутать две совершенно разные вещи: признать, что в травмирующем опыте было что-то ценное для меня, и оправдать то, что со мной происходило. Это не одно и то же.
Можно очень хотеть, чтобы родители были другими, и одновременно любить что-то в своей семье. Можно злиться на мать и быть привязанным к ней. Можно стыдиться отца и гордиться тем, что именно рядом с ним научился выдерживать трудное. Можно ненавидеть свою роль маленького взрослого и одновременно очень дорожить ощущением собственной значимости.
Психика вообще не обязана быть последовательной.
Я думаю, что именно в этом месте появляется больше свободы. Когда получается вернуть себе всю историю целиком, включая то, что было приятно, важно, выгодно, интересно или даже давало чувство собственной силы.
Если хочется попробовать посмотреть на это самостоятельно, можно взять лист и разделить его на три части. В первой написать, что происходило в семье. Во второй — на что я тогда действительно мог влиять, а на что нет. А в третьей — что я получал из этой ситуации помимо боли (внимание, особую роль, чувство собственной значимости, близость с кем-то из родителей, возможность быть сильным, взрослым, незаменимым и т.п.).
И если там обнаружится что-то, за что становится неловко или стыдно, не обязательно сразу это исправлять. Можно просто заметить.
Ведь отдельность начинается не тогда, когда я обвиняю семью и не тогда, когда прощаю её. А когда могу сказать: это было моё детство. В нём было то, что мне навредило, и было то, что мне что-то дало. Теперь я могу сам решать, что из этого брать с собой дальше.
Ребёнок ещё не очень отделяет себя от тех, с кем живёт. Если дома пьянство, постоянные ссоры, бедность, холодность или какая-то другая "неправильность", он может переживать это не только как то, что происходит вокруг него, но и как что-то, что говорит о нём самом. Особенно если в детстве пришлось брать на себя то, за что ребёнок вообще не может отвечать (за мамины слёзы, за папино пьянство, за постоянные конфликты, за то, что у семьи нет денег, за то, что взрослым плохо). Ребёнок может вырасти с ощущением стыда за всё это, хотя ничего из этого не создавал и не мог изменить. И это совсем другой масштаб. Здесь под вопросом оказывается что-то гораздо более фундаментальное: семья как место, из которого ты вышел, и вместе с ней собственное ощущение себя.
И тогда часто возникает некая двойственность. Признать, что с семьёй что-то не так, похоже на предательство. А продолжать защищать её, значит и дальше носить её особенности как часть собственной идентичности.
Принято думать, что за этим стыдом стоит горе. И часто так и есть, горе по детству, которого не было, по родителям, которые не смогли стать опорой, по тому, что пришлось слишком рано стать взрослым.
Но иногда за семейным стыдом есть ещё кое-что, о чём говорить труднее. Не только боль, ещё и удовольствие. От того, что ты был особенным ребёнком в особенной, нестандартной семье. От того, что мама выбирала тебя в поверенные и могла плакать у тебя на кухне в два часа ночи. От ощущения, что без тебя всё развалится, от собственной незаменимости. Иногда даже от хаоса, который был по крайней мере не скучным. И от тайного чувства, что я справился с тем, с чем, возможно, не справился бы никто другой.
И вот это признать сложно, потому что тогда история перестаёт быть простой. Я не только тот, с кем это случилось, я ещё и тот, кто каким-то образом приспособился, что-то получил, чему-то научился, занял в происходящем свою роль и даже мог получать от неё удовольствие.
Тут легко перепутать две совершенно разные вещи: признать, что в травмирующем опыте было что-то ценное для меня, и оправдать то, что со мной происходило. Это не одно и то же.
Можно очень хотеть, чтобы родители были другими, и одновременно любить что-то в своей семье. Можно злиться на мать и быть привязанным к ней. Можно стыдиться отца и гордиться тем, что именно рядом с ним научился выдерживать трудное. Можно ненавидеть свою роль маленького взрослого и одновременно очень дорожить ощущением собственной значимости.
Психика вообще не обязана быть последовательной.
Я думаю, что именно в этом месте появляется больше свободы. Когда получается вернуть себе всю историю целиком, включая то, что было приятно, важно, выгодно, интересно или даже давало чувство собственной силы.
Если хочется попробовать посмотреть на это самостоятельно, можно взять лист и разделить его на три части. В первой написать, что происходило в семье. Во второй — на что я тогда действительно мог влиять, а на что нет. А в третьей — что я получал из этой ситуации помимо боли (внимание, особую роль, чувство собственной значимости, близость с кем-то из родителей, возможность быть сильным, взрослым, незаменимым и т.п.).
И если там обнаружится что-то, за что становится неловко или стыдно, не обязательно сразу это исправлять. Можно просто заметить.
Ведь отдельность начинается не тогда, когда я обвиняю семью и не тогда, когда прощаю её. А когда могу сказать: это было моё детство. В нём было то, что мне навредило, и было то, что мне что-то дало. Теперь я могу сам решать, что из этого брать с собой дальше.