Заболел, устал, не справился, и вместо того чтобы дать себе пространство на эту слабость, включается раздражение. На себя же.
Это выглядит как самокритика, но по сути часто оказывается защитой. Быть слабым и уязвимым переносится тяжело не само по себе, а потому что когда-то в опыте это уже было связано с беспомощностью — с состоянием, когда невозможно повлиять на происходящее, когда ты не субъект, а тот, с кем что-то делают. И тогда психика находит способ хоть немного вернуть себе ощущение контроля. Злость, в отличие от беспомощности, хотя бы ощущается как действие.
Только у этой защиты есть цена. Она не только не помогает восстановиться, она добавляет к и без того истощённому состоянию ещё один слой напряжения. Человек тратит силы не только на то, чтобы справиться с изначальной слабостью, но и на то, чтобы выдержать собственную злость по этому поводу.
Иногда самое бережное, что можно сделать в таком состоянии, это не разбираться, почему я не справляюсь, а заметить, что возможно, я сейчас злюсь не на слабость, а на то, что чувствую себя в ней беззащитной.
Это выглядит как самокритика, но по сути часто оказывается защитой. Быть слабым и уязвимым переносится тяжело не само по себе, а потому что когда-то в опыте это уже было связано с беспомощностью — с состоянием, когда невозможно повлиять на происходящее, когда ты не субъект, а тот, с кем что-то делают. И тогда психика находит способ хоть немного вернуть себе ощущение контроля. Злость, в отличие от беспомощности, хотя бы ощущается как действие.
Только у этой защиты есть цена. Она не только не помогает восстановиться, она добавляет к и без того истощённому состоянию ещё один слой напряжения. Человек тратит силы не только на то, чтобы справиться с изначальной слабостью, но и на то, чтобы выдержать собственную злость по этому поводу.
Иногда самое бережное, что можно сделать в таком состоянии, это не разбираться, почему я не справляюсь, а заметить, что возможно, я сейчас злюсь не на слабость, а на то, что чувствую себя в ней беззащитной.